213122-gfКнига Petite (Малышка) Geneviève Brisac — об анорексии у тринадцатилетней девочки, решившей перестать есть. Книга Petite — автобиографическая, в подростковом возрасте Женевьева Брисак болела анорексией, поэтому мелкие детали, которыми подросток обычно ни с кем не делится, — это подлинные переживания и мысли девочки, больной анорексией.

Книга пока не переведена на русский язык, поэтому я переведу некоторые наиболее интересные фрагменты и, как обычно, проанализирую описанное расстройство с точки зрения психологии и психотерапии пищевых расстройств.

Почему такие книги воспоминаний полезны тем, кто страдает или интересуется пищевыми расстройствами? Потому что многие существенные составные части этого расстройства обычно ускользают от внимания и кажутся несущественными, лишними. Все, на чем сосредотачивается внимание как самой девушки с анорексией, так и окружающих, — это ее отношения с едой. В такой перспективе понять, что ею движет на самом деле, совершенно невозможно. Нужно вглядываться в детали ее (или своих) чувств и мыслей, чтобы понять причину такого расстройства, как анорексия.

Отказ от еды Нюк (так зовут героиню) вызван не желанием быть худой или соответствовать стандартам красоты. Ее анорексия, как это обычно и бывает, вызвана множеством мелких причин: одиночеством; ощущением, что родители ожидают от нее слишком многого, а она не сможет соответствовать их ожиданиям; смертью бабушек и невозможностью говорить об этом смерти; равнодушием родителей, несмотря на ее попытки угодить им и держаться как можно ближе к ним; мелким, но травматичным эпизодам, связанным с развитием сексуальности у девочки-подростка.

Мотивация, из-за которой больные анорексией могут перестать есть, может быть весьма причудливой: «Мне тринадцать лет, и я перестала расти. Едят, чтобы расти. Я больше не буду расти, сказала я себе. Я буду есть только необходимое. Столько, сколько нужно, чтобы выжить.»

Еще три года назад Нюк боялась воды, а в 13 лет она мечтает стать чемпионом по плаванию, но с ней начинают случаться несчастные случаи в воде, и родители забирают ее из секции. Тогда Нюк решает, что стать чемпионом по плаванию — слишком мелкая цель, она не сделает ее достойной таких замечательных родителей.

Трудности сепарации от родителей — одна из главных причин анорексии. По мере развития пищевого расстройства Нюк все больше отгораживается от окружающего мира и родители занимают все большее место в ее внутреннем мире. Никому из окружающих еще не заметны признаки анорексии, но заболевание уже есть и проявляется во многих вещах, о которых знает только Нюк.

«Каждый вечер я делаю уроки на всю неделю. Я провожу часы, сверяясь со словарем, погружаясь в алгебру и исторические даты. Я больше не разговариваю с Жоель, мне скучно с ней. Мне скучно со всеми. Разговаривать — значит терять время».

«Я провожу свою жизнь за письменным столом, который стоит в углу комнаты своих родителей. Иногда я оборачиваюсь, смотрю на их постель, и их красное потрепанное покрывало кажется мне трогательным. Перед тем, как лечь спать, я пишу им послания и оставляю их под подушкой. Я никогда их не оставлю. Я их люблю.

Родители найдут эти послания, когда я буду спать. Они будут счастливы, что их старшая дочь такая заботливая. Такая безупречная.

Я кладу послания под их подушки. Они никогда мне не отвечают. Каждый раз, когда я пишу: «Я никогда вас не оставлю», я думаю: «Когда-нибудь мне придется уйти». Куда я пойду? Я боюсь, что настанет день, когда они умрут. Записки — это единственное средство, которое я нашла, чтобы противостоять этому разрушению, этой угрожающей трещине бытия. Это молитвы. И ложь.

И мы с Корой и малышом дарим им подарки. Это означает часы работы и месяцы, чтобы отложить деньги. Маме нравятся слоники, и мы дарим ей их тысячами: это как засыпать землей бездонную пропасть. Единственное, что нравится папе, — это трубки. Он всегда рад иметь еще одну, даже если она не сильно отличается от других.

Несмотря на записки и подарки мне кажется, что я не могу сделать так,чтобы ролители были довольны мною. У них, без сомнения, есть какие-то заботы и тревоги, о которых мы не знаем. Трудно привлечь их внимание.»

«После смерти бабушки я стараюсь не присутствовать на воскресных обедах. Я езжу на велосипеде по два часа, и мне кажется, что это усилие приносит мне ощущение безмерной свободы, что я что-то выигрываю с помощью него. Не знаю, что именно, но уверена, что однажды узнаю.

Я с силой кручу педали, забираюсь на очень крутые подъемы, ни на что не смотрю и стараюсь, чтобы что-то вышло из моего тела: жир, избыток плоти и еще что-то, тяжелое и душащее. Несколько раз в день я измеряю объем моих бедер желтой лентой и выдумываю уловки, чтобы убедить себя, что я похудела еще на сантиметр, или наоборот, чтобы обвинять себя, что не похудела ничуть. Я также измеряю руки. Взвешиваюсь по нескольку раз подряд, часто опираясь на что-то, чтобы обмануть себя.

Я отказалась от макарон, картофеля во всех видах, риса, сахара, хлеба, мармелада, конечно же от пирожных, сыра камамбер и мороженого. У меня в комнате есть таблицы калорийности продуктов и книга по диетологии.

Мне нравится идея, что мой желудок уменьшается в размерах. Пища переполняет мою жизнь, тело отнимает пространство у мыслей. Несмотря на бесчисленные взвешивания и измерения я чувствую себя огромной. Окружающие меня голоса удаляются, я их не слышу. Вещи, которые меня окружают, теряют краски.»

«Голод. Я сосуществую с голодом, подчиняю его себе, главенствую над ним, приручаю его, усыпляю его бдительность. Сначала он жестокий, но потом успокаивается, стоит только подождать. Я знаю, что его можно обмануть карамелькой. Мне нравится чувствовать его целый день, прямо под солнечным сплетением. Я считаю, что голод дает мне безмерную энергию.

Разорвать круг тяжести, жадности, отходов, чрезмерности. Если я ничего не ем, то ничто не пожирает меня. Я пропускаю обеды, избегаю пищевой цепи, избегаю цепей.»

«Вечером друг моей матери сделал барбекю. Я стараюсь проглотить мясо, жую его очень долго, пока оно не превращается в белый шар, который наполняет мне рот. Невозможно проглотить кусок мяса, который жуешь так долго, это как прыгнуть с трамплина высотой 5 метров после того, как долго смотришь с него вниз. Я потихоньку выплевываю этот шар в траву. Никто этого не видит. Но через три дня эти куски становится видно, к тому же они начинают пахнуть. Я должна пойти к столу, когда никто не видит, чтобы забрать мои пережеванные куски.

Самое трудное в моем огромном желании облегчить жизнь, в большом желании чистоты, которое переполняет меня, — это то, что они порождают параллельную вселенную, где все очень трудно, где ничто не может быть сброшено со счетов.»

«Я могу охватить мои бицепсы большим и указательным пальцем. Я повторяю это измерение по сто раз в день в качестве подтверждения самой себя. «

«Я услышала позади себя голос женщины. «Спрячь свои ноги,» — сказала она. — «спрячь свои ноги, они похожи на лапки канарейки, живущей в Дахау или Аушвице.» Меня испугало, что она имеет право говорить такое о моих ногах в безупречно белых чулках. Это был как гром, одна из тех фраз, которые никто не должен слышать в свой адрес, потому что они звучат потом в голове всю жизнь.

Мне хотелось бы написать, что я смело повернулась к ней и сказала, как член сопротивления: мадам, не надо говорить у людей за спиной. И вы не правильно произносите слово «Аушвиц». Но несмотря на то, что я, как и большинство людей, обладала мало известными мне запасами смелости, я обычно была ужасной трусихой, и просто начала бежать, плача, с сумками из книжного, бьющими меня по ногам, похожим на лапки канарейки, и углы книг сверлили мне кости. Дома, бросив сумки на пол, я продолжала рыдать. Сердце мое билось очень сильно, хотя я и не знала, почему.»

«Я ничего не говорю врачу. Не улыбаюсь. Думаю: вы не поймаете меня так легко. Думаю: вы не выиграете партию, вы враг. Я абсолютно одна. Они не знаю, насколько я сильна, они ничего не понимают.»

«Жизнь становится очень тяжелой для всех. Дом наполняется криками и тишиной. Каждый обед превращается в открытый конфликт. Отец накладывает мне еду после того, как я отказывают положить ее себе. Я ничего не пробую. Фрикадельки из мяса и лапша остывают, я ковыряю их немного. Всегда есть пара глаз, прикованная к моей тарелке.

Я не могу глотать, кусочки помидоров меня ужасают, на картошке лежит непреодолимый запрет, я давлюсь рисом, фасоль застревает у меня в горле, увеличенная слезами, которые я глотаю. Кора и малыш, застывшие  от страха, опускают глаза. Мне пытаются засунуть в рот еду насильно, потому что ситуация этого требует, я выплевываю.

Я рыдаю, меня пытают. Мне говорят, сколько еще я буду вредить. Ты огорчаешь свою мать, она плачет. Ты разочаровываешь своего отца, он сердится. Я это знаю. Мы уже не можем разговаривать с ними. Я пока еще говорю с сестрами. Оставь в покое твоих сестер, им не нужно все это. Я все равно с ними говорю. Они должны быть на моей стороне.»

«Однажды я обнаруживаю, что могу вызывать рвоту, когда ем жидкую пищу, пюре, молотое мясо, некоторые десерты, шоколадный крем. Я обнаружила этот дьявольский трюк в день, когда меня ударили. Мы сидели втроем над куском ребрышек. Была тишина. Мама дала мне пощечину. Меня никогда раньше не били. Пощечины — это не шлепки по попе, слезы наворачиваются, даже если не хочешь плакать. Возможно, родители сказали, что давно надо было это сделать.

Я ненавижу пощечины, подумала я. И с тех пор ненависть и злость поселились во мне. Я вызываю рвоту и с каждым днем все лучше это делаю. Очень скоро мне уже не нужно запускать пальцы в глотку. Достаточно лишь движения мышц живота: я выталкиваю еду и снова чувствую себя аккуратной, чистой и снова хозяйкой своей судьбы.»

«Прежде, чем идти к врачу взвешиваться, я выпиваю три или четыре бутылки воды, это даст мне 3-4 килограмма на весах. Мне больно, но это необходимо. У меня ощущение, что я сейчас взорвусь, но я чувствую себя очень умной и хитрой. Вместе со всей этой водой я вешу 36 килограмм, как и в прошлый визит без воды.

Нюк сопротивляется лечению, потому что у нее пытаются отнять единственный способ противостоять внутреннему напряжению, который у нее есть, не давая ничего взамен. Как видите, это бесполезно, так как она придумывает все новые способы обманывать окружающих.

«Мать моей подруги говорит, что когда она была молодой, она болела анорексией и выздоровела. Я не задаю вопросов. Я не знаю этого слова, но благодарна ей за то, что она его произнесла. Даже сегодня я все еще чувствую особую благодарность за эту сцену в саду. Это был один из самых ценных моментов моей жизни.

Когда мы вернулись в Париж, я совершенно про это забыла. Но на самом деле я не забыла, и через 10 лет я вспомню эти слова: «Я выздоровела». Они станут девизом моего спасения.»

«С этих событий прошло уже четверть века. Этот период казался мне бесконечным. Когда я пишу о нем, мне всегда кажется, что я преувеличиваю, но самое худшее — это убеждаться, что это преувеличение — правда.»

«В дверь ванной стучат, я пугаюсь. Я открываю дверь, стараясь быть как можно более хладнокровной, как преступник, которого поймали над трупом, вытирающий за спиной кровавые руки. Какой полиции я боюсь? У моих ног я вижу весы. Отец приказывает мне встать на них, я боюсь и отказываюсь. Я плачу. Говорю, что они не имеют права взвешивать меня неожиданно, я взываю к элементарному праву человека не быть взвешенными внезапно, это подлая ловушка, и я попалась. Я думаю, что меня заставляют подняться на весы, как осужденного на казнь преступника и сопротивляюсь и борюсь.

Весы показывают 29. 29 — это конец света. Меня предупреждали, что мой вес не должен опускаться. Я готова провалиться сквозь землю, мне стыдно имя боюсь. Мне говорят ужасные слова. Что я предала доверие и не оценила хорошего обращения. Меня оставили в покое на месяцы, рассчитывая на мой разум и доверяя мне, ведь доверие — основа человеческих отношений. Я предала, обманула, заставила их поверить в ложь, они верили в мои добрые намерения. Но теперь этому конец.»

Нюк положили в больницу, и она быстро поняла, что нужно послушно набирать вес, чтобы выйти оттуда. После больницы Нюк поместили жить к одной семейной паре, то есть, удалили из собственной семьи. Эта жесткая мера была направлена на то, чтобы девочка не делала себе хуже, сопротивляясь родителям. Это помогло ее сепарации от родителей и постепенному излечению от анорексии.

После больницы она похудела, но ей удавалось поддерживать такой вес, чтобы ее не положили в больницу снова, то есть некоторый контроль над питанием у Нюк появился, и она уже была вне опасности, хотя пищевое расстройство в виде нетипичного булимического варианта анорексии у нее сохранилось.

Нюк некоторое время занималась воровством и продажей ворованных книг, сначала из своего дома, затем — из книжных магазинов. После того, как Нюк попалась, она больше не воровала. Излечение от анорексии было очень медленным, заняло больше 10 лет и в книге Petite не описано.

Другие книги об анорексии у подростков:

Этим утром я решила перестать есть

avatar1Помощь при анорексии и булимии:
Психолог Григорьева Елена